SLAVDOM

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SLAVDOM » Баллады о прошлом » Таков закон в стране, где правит зло - то ты в седле, то на тебе седло


Таков закон в стране, где правит зло - то ты в седле, то на тебе седло

Сообщений 1 страница 24 из 24

1

http://sa.uploads.ru/t/Q5AzW.jpg

МЕСТО ДЕЙСТВИЯ
- древний храм недалеко от Дамаска, Персия
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
- Гамаюн, множество НПС
ВРЕМЯ
-  осень 525 года до нашей эры
КРАТКИЙ СЮЖЕТ
- храм, в котором много столетий поклонялись Гамаюн в виде птицы Хумайи (Приносящей Счастье), пришел в запустение. Никто не возжигает огонь на алтаре, никто не приносит жертв и богатых подарков. Гамаюн прилетела в храм, оплакивая былое величие, но даже провидица не всегда может предвидеть беду. 
ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ
- Гамаюн измучена беспорядочными видениями будущего, возмущена предательством людей и не знает, чего жаждет больше - мести, крови, или успокоения.

0

2

В третий день месяца михр купец из Дамаска - Зарган по прозвищу Зали (Седой) вместе со своим племянником Фаизом прибыл в деревушку Саамлер. Прибыли они тайно, не называя имен, и скрывая лица под покрывалами - как кочевники, что спасаются от палящего солнца. Ехали они на верблюдах, а в сопровождающих были пять отлично вышколенных телохранителей, переодетых земледельцами.
Фаизу было всего двадцать, и он не понимал, для чего такая таинственность. обычно дядя любил оповещать о своем прибытии, высылая вперед гонца. Кто не знал удачливого Зали, тот выходил поглазеть на богатую сбрую верблюдов и шелковые халаты хозяина. А кто знал - тащил на продажу украшения, ткани и все, что было ценного.
В этот же раз купец заранее распустил слух, что уезжает в Басру по делам и вернется лишь через неделю, на самом же деле, едва Дамаск исчез из виду, маленький караван свернул к северу. К вечеру Фаиз не выдержал, и подобравшись поближе к Заргану, спросил тихо, чтобы не слышали сопровождающие:   
- Далеко ли мы едем, дядя? Я спрашиваю не ради простого любопытства, а из желания помочь, если тебе понадобится моя помощь.
Зарган откинул покрывало, подставляя лицо вечернему ветру, покосился на телохранителей и важно огладил седую бороду, за которую и получил прозвище.
- Всему свое время, сын сестры, - ответил он. - Не позже, чем засияет звезда Митра* я открою тебе свои планы. И тогда мне понадобится твоя помощь - для этого я и взял тебя с собой.
Вскоре они достигли маленькой деревушки, приютившейся возле русла пересохшей реки. Даже в темноте Фаиз разглядел, что берега находились на расстоянии пятидесяти шагов. Как же случилось, что пересохла такая могучая река?..
Остановившись в одном из домов, у знакомого, Зарген приказал телохранителям устраиваться на ночлег, а сам, прихватив мешок и подмигнув племяннику, вышел "насладиться ночной прохладой". Разумеется, Фаиз тут же отправился за дядей. Любопытство сжигало его, словно священный огонь жертвенного барашка.
Они спустились в пересохшее русло и долго шли на восток, пока купец не показал рукой - здесь.
Выбрались, наконец, из русла дядя и племянник оказались возле заброшенного храма, колонны которого белели в темноте. Порывшись в мешке, Зарген достал палку, обмотанную шерстью, пропитанной маслом, чиркнул кресалом, и зажег факел.
Огонь осветил изображение над входом в храм - летящая птица в царской короне.
Зарган увлек оробевшего Фаиза внутрь, распинывая капни, вывалившиеся из кладки.
Посредине храма стоял каменный потрескавшийся алтарь. К нему-то и устремился Зарган.
- Достань из мешка дрова и разожги огонь, - велел он племяннику. - И слушай! Когда-то в этом храме почитали солнечную богиню, приносящую счастье. Она являлась в виде прекрасной девы, и тот, кто получал ее милость, становился удачливым на всю жизнь. Однако, отец нашего царя велел разрушить древние святилища, ибо считал древних богов порождением Анхри-Манью - бога подземного мира, вредящего всему живому. Так получилось, что один мудрый человек научил меня заклинанию, чтобы вызвать деву-птицу...
- Ты хочешь призвать ее, чтобы вымолить удачу?! - воскликнул Фаиз, лихорадочно вспоминая молитвы против ночных чудовищ.
Зарган ухмыльнулся, потешаясь над недогадливостью родственника:
- Зачем мне вымаливать удачу, если в Басре меня называют Зарганом-которому-всегда-везет? Нет, сын сестры, наша цель другая.
Купец достал из-за пазухи тряпицу и бережно ее развернул. В свете факела блеснуло золото и драгоценные камни.
- Тот же мудрый человек, что открыл мне древнее заклинание, - продолжал Зарган, - продал мне и это ожерелье. Это золото и бирюза, они лишают силы тех, кто служит подземному владыке. Если надеть ожерелье на шею девы-птицы, она лишится своей волшебной силы. Тут-то мне и понадобятся твои молодые руки и юношеская сила - едва мы лишим силы колдунью, ты должен будешь накинуть на нее дувак,* связать и дотащить до деревни, где мы оставили людей и верблюдов.
- Ты хочешь похитить ее?!
- И очень выгодно продать! - рассмеялся купец. - Младший брат нашего царя жаден до красивых и необычных женщин. Он дорого даст за эту редкость! Опасайся только ранить ее! Говорят, ранивший колдунью, не встретит сороковой рассвет.
- Как же ты наденешь на нее ожерелье? - спросил Фаиз, оценивший затею дяди.
- Предоставь это мне! Разводи огонь, а я начну читать заклинание... - купец встал возле алтаря, сложил руки крестом на груди и забормотал странные слова на незнакомом языке.

_______________________________
*Митра - Венера у древних персов.
* Дувак - одежда женщин востока, объемный мешок из ткани, закрывающий женщину от макушки до пяток, с узкой прорезью для глаз.

+1

3

Голова опущена, взгляд в пол. Это и покорность родителю, и просто отчаяние.
Сколько восходов прошло с той минуты, как перед глазами встала кровь, она уже не помнила. Может быть, полусотня. А может и полутысяча. Ведающая будущее, дочь царя и его любимой жены, птица не привыкла к тому огню, что неотступно сжигал теперь ее изнутри. С каждым разом крылья поднимать вся тяжелее. А так хочется в прохладу, к облакам. И вместо прекраснейших песен, призванных услаждать слух небесных созданий, ее семьи, рвется наружу только стон боли. Сдавленный.
Кажется, что вместо слез из глаз льется кровь. И видит она теперь только ее: алую, горячую, отдающую на вкус ржавью. Крики, крики, крики. Ни сна, ни покоя. От них рвется сердце снова и снова, уже тысячу и один раз. Эти крики не замолкают ни на минуту, потому что не звериные и не людские – сама земля кричит. Каждая песчинка просит, умоляет, оставить все как есть. Не поить ее кровью. Среди криков лязг и грохот. Лязг железа и грохот камней, тел, песчаных бурь.
Все это застит глаза и слух. И где-то далеко-далеко виднеется свет. Из этого света кто-то протягивает длань, благословляя смерть. И смех его чудесными колокольцами звенит. Тихо. Но так отчетливо слышно…
Едва-едва в этом пляшущем хаосе, можно различить кого-то рядом. Все как через туман.
- Дитя мое, тебе ли не знать, нет той силы, что может навредить мне! – рычит Самрау, едва сдерживая ярость, - Как смеешь ты, плоть от плоти моей, приносить мне на своих крыльях такие вести и сомнения?
Дочь сильнее сжимается под его взглядом, все так же, почти безучастно, смотрит в пол, не перечит. Но слово сказано.
- Господин мой и Отец, - снова начинает Гамаюн тихо, - ты велик в своей мудрости. И до сей поры,  я не смела говорить тебе о том, что неясно или не предрешено, но ныне все пути сплетаются в один…
- Умолкни, непокорная! Я не желаю слышать твоих слов! Твой дар и небеса отвернулись от тебя! Так, поди же прочь, глупое дитя!
Его голос перекатами грома окутал все Небесное царство, да так звучно, что вырвал на мгновения Вещую Птицу из ее видений. Вокруг начали собираться тяжелые грозовые облака. Гамаюн сдержала слезы, дабы не прогневать Царя еще более, и, развернувшись, помчалась к смертной земле. Там есть горы. Там еще остались Храмы. И там можно укрыться.

Она была близь человеческого града, что смертные прозвали Дамаском, когда видения отступили и на смену им пришла боль. Крылья подломились и птица камнем рухнула вниз, не в силах побороть ее. Собрав, по оставшимся крохам все свое упрямство и волю к жизни, она снова раскрыла крылья и направилась к горе Касыот.
На камни опустилась Гамаюн обессиленная. Слезы ручьями омывали ее лицо и падали на землю. И даже радоваться отступившим кошмарам она не могла, ибо эта боль была от горя. Она говорила о том, что кто-то из ее сестер или братьев навсегда исчез и для смертных и для вечноживущих. Видение, о котором птица пыталась предупредить своего Господина и Отца, перевоплотилось в жестокую жизнь. Сдерживаться более было невыносимо, и она закричала, впервые за свою вечность давая волю буре в сердце и голове.
Гора отразила этот нечеловеческий вопль, полный тоски и утраты, но осталась безучастна. А Гамаюн, птица приносящая удачу, поднялась на ноги уже в человеческом обличье. Лететь дальше она уже не могла, а это слабое тело было мудро и выносливо. Ни боль, ни видения не имели полной власти над ним, будто оно их не замечало.

Три дня и три ночи брела Гамаюн вниз по горе. Ноги сами несли ее к заброшенному святилищу. Храм тот стоял когда-то у подножия Касыот и был выстроен почитателями Вещей птицы, но ныне давно уже порос травами. А время все больше расшатывало камни, и стерало прекрасные барельефы.
Каждый шаг был – боль. Она брела, падая и сдирая нежную кожу на руках и ногах, но упрямо не возвращалась в свой истинный облик. Она чувствовала, что близка к тому, чтобы потерять разум. Все чаще она чувствовала в ветре запах крови. И он начинал ей нравится. Хотелось почувствовать ее на губах и ладонях. Теплую, еще полную жизни. Той жизни, которую раз за разом смертные отнимали у ее семьи. На второй день она поняла, что та, самая первая боль, была самой сильной. Это мог быть только Господин и Отец. А, значит, Небесного Царства больше нет.
Солнце исчезло за морем, когда Гамаюн наконец вышла к Храму. Он оказался ниже, и она опустилась на камень, рассматривая его с пригорка. Дальше виднелся человеческий город. Птица сдерживала себя, чтобы прямо сейчас не полететь и не разрушить его до основания. Чтобы о нем не осталось никакой памяти. Она закрыла глаза, чтобы не видеть его.
Тьма бархатным покрывалом укутала все вокруг, когда она услышала Зов. Ту молитву, что слышать могла лишь она одна. Ею они всегда просили помощи и защиты. Ту молитву, что она многие лета назад открыла своим доверенным жрецам.
Тело изогнулось дугой насильно возвращаясь в свое изначальное состояние.
Этого оказалось достаточно, чтобы в ней снова разгорелся огонь. Но видения отступили, поскольку ярость оказалась сильней. Гамаюн гневалась как никогда ранее. Это нахальные тараканы посмели звать ее. Звать! Звать Гамаюн в то время как убивали Небесных птиц! Просить благословения и защиты осмелились!
Из птичьего горла вырвался звериный рык, когда она тяжело оторвалась от земли в два движения крыльев достигла храма.
А там, в самом центре святилища, у Алтаря застыли двое. Мужчина и мальчишка. Люди. Подлые твари! Убить!
Гамаюн приземлилась на алтарь, с ненавистью разглядывая непрошенных гостей своего, казалось безопасного, убежища.
- Как посмели, смертные?

Отредактировано Богдана (2014-10-18 15:11:13)

+2

4

Она явилась в языках пламени, в окружении черных грозовых туч, освещенная блеском молний. Оперенье у нее было черное с красным, и тело ее было птичьим, и размах крыльев казался огромным, а голова и плечи - человеческие. Фиаз только взглянул в это прекрасное лицо, сейчас искаженное гневом, и упал на колени, прикрывая голову. Поистине, дядя оказался безумцем - решиться посягнуть на древние силы! Где же это видано - одолеть такое существо! Он ждал, что сейчас железные когти разорвут их на кусочки, или постигнет другая беда - проклятье, которое застит солнечный свет семи поколениям вперед, но вместо этого раздался голос купца. Голос был почтительный, но спокойный, словно Зарган разговаривал не с птицей-чудовищем, а со жрецом в храме Заратустры, предлагая пожертвование:
- Глаза и сердце для тебя, о вещая птица! Прости, что мы, ничтожные, побеспокоили тебя, отвлекли от небесных дел, нарушили твое солнечное спокойствие. Я знаю, что гнев твой праведен - люди-предатели забыли о тебе, и храм пришел в запустение, и если ты проклянешь нас с племянником сейчас самым страшным проклятием - это будет справедливо. Но если мне позволено будет говорить, я осмелюсь просить тебя принять нашу жертву - вот это ожерелье, - купец достал украшение, картинно развернув его во всей красе и почтительно положил на алтарь, уже покрытый пеплом. - Еще я хотел испросить твоего позволения восстановить этот храм, чтобы возобновить служение тебе и твоему роду. Если ты позволишь нам, ничтожным рабам твоим, совершить сие дело - надень это ожерелье в знак того, что твое великодушие превосходит твою красоту.
Зарган отступил на два шага и распростерся ниц, как и его племянник.
Фиаз осмелился приподнять голову, глядя сквозь пальцы. Во имя золотого верблюда! Дядя - глупец! Он погубил их! Он надеется простой человеческой хитростью обмануть божество!  Темные своды храма осветили сполохи и стали видны картины на стенах и потолке. Взгляд юноши остановился на особо страшной сцене - птица с человечьей головой когтями вспарывала грудь всадника с саблей наголо. Всадник был изображен в царской тиаре и цветастом халате. "Справедливое возмездие! - подумал Фиаз. - Верно, и нас оно настигнет..."

0

5

Ожерелье. Они принесли жалкое украшение и хотят восстановить храм. Взамен всей моей павшей семьи. Эти черви слишком много на себя берут! Птица сначала даже не поняла, то ли они настолько глупы и горды, то ли настолько доверчивы.
Гамаюн гулко рассмеялась, откинув голову назад. В этом смехе не было радости или веселья. Даже ей самой он слышался резким, переходящим из визга в низкие обертона.
Ее давно не пленял блеск золота или камней. Важнее всего для была сама жизнь. Особенно теперь. Но куда это понять смертным? Они бояться умереть, но не бояться не жить.
Люди были настолько разными, что это резало взгляд как солнечный луч. В глазах старшего не было страха. Ей это понравилось – значит, она убьет его с особенным удовольствием.
- Ты хочешь моей милости, старик? Ты хочешь замолить грехи своих смертных братьев? – птица спрыгнула с алтаря и сделала несколько шагов к коленепреклоненным, так и не тронув их дар- А тебе не говорили, сын ничтожного рода, что за все надо платить? И плата эта должна быть равноценной!
Она, сладко улыбаясь, встала над человеком и лапой притянула его голову ближе к своему лицу. Когтями впивалась в кожу. Не сильно, но так чтобы выступила кровь. Такие хрупкие человеческие тела. Чуть сильнее сжать лапу и череп брызнет во все стороны чудесными осколками-брызгами красного и белого. Это должно быть очень красиво. Это оживит ее серый храм. Гамаюн облизнулась, представляя эту картину.
- Я хочу ровно же столько голов ваших детей, скольких вы убили моих братьев и сестер. Я хочу голову вашего царька, старик! – прошипела птица, отшвыривая свою жертву в сторону. Она и сама не ожидала что движение выйдет наполненным такой силой – человечешка пролетел до самой стены, - Ты думаешь я не знаю твою прогнившую суть, червь?
Гамаюн снова зашлась в хриплом хохоте, чувствуя как вокруг нее начали свиваться потоки силы, как к ней устремились ветры, готовые, как шаловливые дети, рвать и крушить все вокруг, не понимая что именно делают. Это опьяняло сильнее вкуснейшего из медов и вод. Теперь уже все можно. Теперь нет запретов.
- Или быть может, ты хотел предложить мне это дитя? – птица ласково провела крылом по вихрам человеческого дитеныша, который так и не посмел разогнуться. Она видела, как по его телу проходит дрожь. Его страх казался ей почти ощутимым на вкус. И сладким, - Я возьму его, ибо он чист, но этого мало, старик! Мало!
Короткое движение и дочь небесного царя с наслаждением почувствовала, как ее когти погружаются в плоть юного существа. Что ей ребра? Они сломались как пергаментные, когда пальцы добрались до живого, трепещущего сердечка. Гамаюн поднесла бьющийся алый комок к лицу и, урча от удовольствия, проглотила его.
Ветры заплясали вокруг с новой силой. Вещая птица почувствовала как катятся по лицу слезы. Глаза ее застлала кровавая пелена.
Гамаюн запела.

Отредактировано Богдана (2014-10-18 22:49:14)

0

6

Все пошло совсем не так, как Зарган рассчитывал. Демоническая  птица оказалась намного сильнее, чем он предполагал, да еще и кровожадна, как ее хозяин - владыка подземного мира. купца отнесло в сторону, он больно упал на камни, ударившись головой и плечом. Племяннику повезло меньше, но такова жизнь - кому-то всегда везет меньше.
Испробовав человеческой крови, птица впала в транс - утихнувшие было ветры поднялись вокруг нее с новой силой, а сама она прикрыла глаза и запела... Зарган был первым из смертных, кто услышал пение Птицы Счастья за последние несколько сотен лет, но не проникся им. Купец не был бы купцом, если бы позволил себе в такой момент потерять самообладание.
Воспользовавшись тем, что птица перестала обращать на него внимание, Зарган Зали на четвереньках подобрался к алтарю, стащил ожерелье, и набросил его на шею поющей птице. Подвиг - не для его холеного тела, уже утратившего силу и ловкость, но захочешь жить - еще не то сотворишь. Похоже, он немного придушил  демоницу, пытаясь застегнуть ожерелье трясущимися руками, но в тот момент, когда хитрый  замочек щелкнул, закрываясь, купца снова отбросило к стене - словно все ветры мира вырвались на свободу. Заслонившись от града мелких камней и каменной крошки, Зарган услышал, как пение птицы оборвалось. встряхнувшись, он поднялся на нетвердых ногах. Свершилось! Птица утратила свой облик и превратилась в обыкновенную девушку! Когда грозовые силы покинули ее, она упала на колени, а потом опустилась на пол, как будто ее покинули и обыкновенные силы, человеческие.
Она и вправду была красива - неземной, грозной красотой. И косы ее достигали щиколоток, а ноги сделали бы немым звон ножных браслетов. Но Заргану некогда было любоваться. Подхватив дувак и веревку, он вмиг опутал красавицу тканью и принялся обматывать путами.
- Вздумала напугать меня своими дешевыми фокусами, проклятая колдунья! - бормотал он, награждая девшуку-птицу крепкими тумаками, чтобы не сопротивлялась. - Да знаешь ли ты, с кем имеешь дело?! Ни одна непокорная рабыня не сбежала еще от Заргана Зали! И тебе не удастся! 
Он мельком взглянул на окровавленное тело родственника и поспешил к выходу, подталкивая и подпинывая свою божественную пленницу, чтобы шла быстрее.

0

7

Какие это наслаждение – снова петь. Она так давно не выпускала свою суть на волю. Смертные очень удивились бы, узнав, что все эти бури, проклятия, удача – ничто по сравнению с тем, что дает песня. И пусть сейчас песнь не была наполнена радостью, не дарила покой и гармонию слышавшим… Даже эта, рождающаяся от убийства – была хороша! От нее у самой птицы вскипала кровь. Что же должен был чувствовать смертный?
Торжество в Гамаюн поднималось все выше и выше, вместе с голосом улетая под разрушенные своды храма, когда шею ей сдавило. Где-то пронеслась мысль, что это удавка.
Попалась! – хотелось захохотать, но сейчас она не могла издать ни звука, - Попалась какому-то смертному в сети! Потеряла прежнюю осторожность! И, казалось бы, ничего хорошего, но в это мгновение случившееся только забавляло птицу, не более.
По-крайней мере, те несколько вдохов, что шею сдавливало, а ветры все еще сплетались вокруг.
Несколько ударов сердца, и они рассеялись. А Гамаюн, наконец, поняла, что ее не пытались убить. Все намного хуже. Рабство?... Да, как он смеет!...
И снова, второй раз за эту длинную ночь, ее насильно выбросило из одного облика в другой. По телу прошли, одна за другой, дюжина волн боли. Одно дело, когда ты возвращаешься в свое истинное тело – это быстро и практически безболезненно. А вот, когда тебя так швыряют в тело человека… Кости с хрустом меняли свою форму, занимали новые места. Перья будто выдергивали по одному, оставляя голую кожу. Хорошо еще, что они таяли, едва оторвавшись от тела. Кожа, казалось, сейчас порвется и станет висеть как лоскуты, насмешка над одеяниями, которые так любят смертные женщины.
Но самое страшное то, что на шее пульсировал раскалившийся металл. Он убивал ее дар. Сейчас Гамаюн не слышала ничего: ни видений, ни песен, ни ветров. Это было и прекрасно и жутко одновременно.
Человеческое тело оказалось тяжелым и непослушным. Ноги не держали. Птица опустилась на колени, голова бессильно склонилась к груди, а руки казались тяжелее камня. Боль прекратилась – перевоплощение заняло всего три удара сердца. И теперь вокруг и внутри себя, она чувствовала только звенящую пустоту. Будто со стороны, равнодушно, она наблюдала, как смертный червь кутал ее в тряпки, что-то шипел и пытался избивать. Слов его разобрать было невозможно. Да и не нужно теперь.
Из последних сил Гамаюн разомкнула уста, чтобы выдохнуть «Проклинаю» и погрузиться в темноту беспамятства. Она не сомневалась, что проклятие подействует. Может быть, позже, когда силы вернутся, к ней. Но теперь оно наложено, и никуда от него не спрячешься. Всему свой срок…

+1

8

- три дня спустя, Дамаск, дворец царевича Бардии, наместника в Бактрии -

Царевич Бардия был мужчиной изнеженным, склонным к всякого рода излишествам, но весьма чувствительным к музыке, танцам и красивым девам. Ему исполнилось двадцать два года, и он был очень похож на свою мать - уроженку Бактры, наложницу царя Кира. У него были темные, чуть раскосые, глаза, прямые брови нос с горбинкой. Бороду он завивал на персидский манер, но вместо венца носил тюрбан из шелка, как было принято на родине матери.
В шестой день месяца михр Бардия скучал. Он возлежал на подушках, слушая игру музыкантов, а две невольницы массировали ему ноги.
Дверь покоев открылась, и вошел неслышной поступью доверенный невольник, служивший еще матери царевича. Он что-то прошептал на ухо своему господину, и в глазах того появился живейший интерес.
- У Заргана новый товар? Так впустите! - Бардия потер ладони, предвкушая очередное развлечение. Всем было известно, что Зарган каким-то чудом умудрялся доставать самых красивы, образованных и искуссных рабынь. Вот в прошлый раз он привел египтянку, которая знала травы и свойства камней, и вдобавок, обучалась храмовым танцам, а перед этим была гречанка, которая пела, как джинири, и была весьма красива телом. Что же купец приготовил на этот раз?
Царевич велел массажисткам удалиться, музыкантам - пересесть в угол и играть что-нибудь тихое и нежное, а сам, поправив тюрьан и запахнув полы халата, приготовился ждать появления Зарганаю Купец не стал медлить, и вскоре послышались его тяжелые шаги и звон ножных браслетов. Воображение сразу нарисовало Бардии томную и нежную красавицу со взором газели и нравом кротким, как у голубки.

+1

9

Сладкая вода наполняет рот. Стекает в горло. Глоток, другой – чувствуется горечь послевкусия. Воды много, часть ее проливается мимо, быстрыми ручьями стекая по нежной шее, оставляя мокрые пятнышки на ткани.
Гамаюн не знала, сколько времени прошло с тех пор, как на нее надели волшебной ожерелье. Но знала, что пила она с тех пор восемь раз и один. Один – вот этот, девятый, и что-то нет уже привычной горечи, а свежесть какая-то и травяной привкус.
Девушка открыла глаза, выплывая из своего горько-сладкого тумана. Чувств не было. Ни злости, ни жажды мести, ни страха. «А хоть что-то должно было быть», - отстранено подумала она, лениво оглядывая комнату, в которой находилась.
Вокруг не суетились три молоденьких девушки, почти девочки – явно рабыни. «Ты и сама рабыня». Две из них стояли прямо за спиной птицы творя нечто странное с ее волосами. Гамаюн медленно подняла руку к голове и наугад выбрала прядь. Оказалось, что ее длинные, до самой земли, волосы заплели в мелкие косички, украшая кое-где бусинками. Третья из девочек стояла на коленях перед дочерью Небесного Царя и застегивала на ее лодыжках тонкие золотые кольца-браслеты. Будут звенеть.
Гамаюн насколько могла осмотрела себя. Запястья и лодыжки в браслетах, на талии тонкая золотая цепь, закрепленная хитроумным замочком, кончики которой свободно свисают с колен. А еще на птицу надели костюм для «Танца Жизни». Черная с золотым ткань струилась от пояса на бедрах, скрывая ноги: если встать, то будут видны только стопы. Черная с золотым ткань обтягивала грудь и плечи, выставляя на показ проклятое ожерелье.
Маленькая рабыня застегнула последний браслет, отпустила ногу Птицы и поднялась с колен. Две других убрали руки от ее волос, накинули ей на голову полупрозрачное покрывало и взяв за локти потянули вверх, заставляя встать.
- Идите,- купец выбрал правильный момент для своего появления, - ну что, ведьма? Теперь ты не только рабыня, но и выглядишь как рабыня. Я получу за тебе не менее двух сундуков золота!
Он предвкушающее засмеялся и накинул на свою добычу плотный дувак. Гамаюн не сопротивлялась. А он подтолкнул ее в спину и повел куда-то. А потом и повез. И снова повел. Она не сопротивлялась, хотя чистота мысли практически вернулась к ней, и теперь она понимала, что хитроумный человечешка опоил ее каким-то настоем. Ей было абсолютно все равно. Эти думы оказывались так слабы, что не вызывали чувств. Ничто не вызывало. Она не видела мира, города, улиц вокруг. Все проплывало как в тумане.
Купец говорил что-то. Ему отвечали мужские голоса, а она смотрела ему в спину, на роскошную вышивку одежд и ее не интересовало, что будет далее. И они снова шли.
Вот остановка, слышится скрип тяжелых дверей. Гамаюн подняла глаза, когда они вошли в большую комнату, где в чашах горел огонь. Подушки беспорядочно раскиданные по полу, полупрозрачные занавеси…  И какой-то человек в дальнем конце комнаты.
Зарган, кланяясь на каждом шагу двинулся к этому мужчине. Гамаюн следом. Она не гнула спины – кто бы это ни был, сейчас нет никакого значения.
Единственной разумной мыслью в голове пронеслось: «Терпеть. Ждать. Рано или поздно…».

Отредактировано Богдана (2014-10-20 17:01:09)

+2

10

- Что ты припас на сегодня, Зали? - спросил Бардия, сгорая от нетерпения.
Купец распростерся ниц перед царевичем и облобызал край его халата.
- Ну же! - поторопил Бардия, понимая, что торговец специально тянет время, чтобы распалить любопытство вельможи до предела.
- На сей раз это нечто необычное! Волшебное! Божественное и непостижимое! - проговорил Зарган торжественным голосом, делая знак рабам подвести невольницу поближе. Закутанная в черное покрывало, она стояла неподвижно, даже не подумав поклониться. - Я приобрел ее за два сундук золотых  и еще один потратил на ее содержание. Но тебе, господин, подарю ее просто так, от чистого сердца! - и он картинно приподнял покрывало, скрывавшее лицо невольницы.
Бардия замер, ощущая восторг и благоговение. Какие глаза! Какая сила взгляда! Царевич не усидел на месте и вскочил, чтобы получше разглядеть товар:
- Она красива, но красивых много старик! В этой же я вижу дикость и чистоту, подобную дикой и девственной природе! Брови ее вытянуты, щеки - овальны, а вот этот непослушный локон на блюде белого лба подобен черной раковине. И косы ее обгоняют ножные браслеты, и уста ее - как кораллы, и зубы, должно быть, безупречны, как жемчуг. Она - совершенна! Но почему она не улыбается? Верно, ее улыбка - чудесна!
Зарган потер ладони с деланным смущением:
- Видишь ли, господин мой! В своей проницательности ты верно угадал, что эта девушка - дика и необузданна. Открою тебе тайну - она не простая смертная, это - Хумайя, Птица Счастья, принявшая человеческий облик. А ожерелье на ней - заклятие смертной жизни. Не снимай с нее ожерелья, и она всегда будет приносить тебе счастье.
От удивления Бардия даже всплеснул руками:
- Птица! А ты не врешь ли, старик?
Зарган не обиделся, а поклонился с еще большим почтением:
- Ты сам назвал ее совершенством. Разве это - не главное доказательство?
-Хитрый старик! - не выдержал, и рассмеялся царевич. - Ты опять сумел мне угодить. Я дам за эту деву десять сундуков золота. И если она принесет мне счастье, получишь еще пять.

Отредактировано ГМ (2014-10-22 06:24:39)

+1

11

Звуки наконец-то стали складываться в слова, а до головы начал доходить их смысл. Отвар постепенно терял свое влияние на нее, и Гамаюн начала чувствовать окружающий мир, насколько это позволяло ожерелье.
А после этих слов начала чувствовать и презрение. Купец хвалил ее как товар. Но это было еще понятно, на то он и купец, и ловил ее за этим же. А еще злость. Проклятый старик рассказал об украшении. Предупредил не снимать. Шакал!
Но когда заговорил мужчина, стал расхваливать ее и сулить купцу сундуки золота, чувства ее пришли в небольшое смятение. С одной стороны проснулась гордость – да, она хороша, одна из прекраснейших дочерей царя Самрау. С другой – смятение. Ведь как теперь поступить, чтобы уговорить снять с себя оковы и отпустить на волю? Их помыслы не настолько добры или благородны, чтобы упускать из своих грязных рук такой редкий и ценный товар как птица удачи.
Она смотрела прямо в лицо своего будущего господина и старалась не скривиться от презрения, заполнившего все ее существо и заглушившего остальные чувства. Рабы медленно, словно желая продлить удовольствие своего хозяина, снимали с нее тяжелые покрывала. Старались не оставить одежду живого товара в беспорядке. А мужчины внимательно рассматривали ее человеческое тело. Купец с гордостью – видимо, был доволен собой. А кто бы не был? Он все-таки сумел поймать Вещую птицу. А его покупатель… Кто же он вообще такой? Понятно, что богач, но хотелось бы знать в чьи именно руки попадешь на неопределенный срок… А его покупатель смотрел с весельем и радостным предвкушением. Можно было многое предположить, но что именно он предвкушал птица не знала. Впервые за свою долгую жизнь.
И, неожиданно, именно это «впервые» принесло капельку радости в ее мрачные думы. В конце концов, она бессмертна. И плен можно и нужно пережить. Сколько он продлиться неизвестно, но год или пять – это так мало, по сравнению с тем сколько уже прошло и сколько еще пройдет. Да и неизвестно еще, какое испытание пошлют ее будущему хозяину боги. А может, он умрет до срока и она сбежать сумеет? Главное, решить, как именно вести себя. Нет, о полной покорности не может быть и речи. Гамаюн не то создание, чтобы по своей воле вставать перед смертными на колени. Но и открыто выступить против – нельзя. А, впрочем, жизнь покажет что нужно. Вещая птица приободрилась. Ведь как бы ни был ужасен ее плен и положение рабыни, ожерелье надежно закрыла ее от видений. И, значит, кошмары отступили на долгий срок.
Мужчины, кажется, закончили свой торг, когда Гамаюн обратила на них свое внимание. Зали снова кланяясь на каждом шагу попятился к дверям, а Вещая птица, сейчас просто девушка-рабыня, осталась лицом к лицу с тем, кто решился купить ее.

Отредактировано Богдана (2014-10-22 12:04:38)

0

12

Бардия умиленно сложил руки на животе, оглядывая новое приобретение. Хороша, ничего не скажешь! Зарган снова оказался на высоте - не даром его считают самым удачливым купцом в Дамаске и Басре.
- Займитесь ей, - царевич указал на девушку-птицу слугам. - Отведите ей Изумрудные покои - там не слышен шум с женской половины, и фонтаны под самыми окнами - будет не  так жарко. Пусть пройдет очищение в сорок дней,* а там я возьму ее на ложе.   
Впорхнувшие в комнату рабыни снова закутали невольницу в покрывала и повели в отведенные комнаты. Навстречу им попалась великолепная процессия  - в окружении многочисленных слуг по галерее шествовала сама царица Атосса. Она находилась во дворце брата, и поэтому не куталась в покрывала и не прятала лица. Это была красивая, несколько тяжеловатая, женщина неполных тридцати лет. Укороченная многослойная юбка открывала шальвары, затканные золотой нитью, и туфли их шелка. Носы у туфель были загнутыми, и на каждом сидело по крупному сапфиру. Приталенный кафтан с узкими рукавами был голубого цвета, и тоже заткан золотом. На шее царицы висело штук двадцать цепочек , пальцы были унизаны перстнями до ногтей, окрашенных, обычаю, хной. Но даже если отбросить все это великолепие и обрядить  Атоссу в рубище, в ней все равно можно было безошибочно угадать дочь Кира Великого - и гордая осанка, и надменный взгляд, и тонкий нос с горбинкой - все это говорило о принадлежности к царской семье.
Она сразу определила, что красивая женщина, которую сопровождают рабыни - очередная наложница Бардии. Разумеется, она и слова ей не сказала. Не хватало еще царице разговаривать с рабыней. Но проводила новенькую тяжелым взглядом. Что-то в ней не понравилось Атоссе. Может быть, замкнутое выражение лица? Или мрачный свет глаз, обещающий грядущую месть? Атосса пообещала себе напомнить брату, чтобы был поосторожнее - и более мудрых и великих, случалось, убивали на ложе утех. А Бардия не был ни мудрым, ни великим.   
___________________________________
* Сорок дней - обычная традиция восточных гаремов. Чтобы убедиться, не беременна ли приобретенная невольница.

0

13

- две недели спустя, Дамаск, дворец царевича Бардии, наместника в Бактрии –
Время тянулось медленно. Солнце поднималось, живые существа радовались новому дню и спешили куда-то, чтобы успеть завершить свои ежедневные дела до наступления темноты. Она слышала быстрые шаги слуг, их суету где-то за стенами дворцовых покоев, что окружали ее. Слышала птиц и ветер за окнами. Весь мир был в движении, и не желал останавливаться.
Ныне, полтора лунного цикла спустя как попала в эти Изумрудные покои, Гамаюн казалась самой себе паучихой. Каждый новый восход она начинала сплетать паутину своих размышлений, что липким и тонким кружевом опутывало ее с головы до ног. И к каждому закату она выдыхалась настолько, что напрочь перечеркивала все планы, что сумела построить в своей голове.
Первое время она упорно раздувала угли своего холодного гнева, плела вариации своей будущей мести. Но к вечеру ее фантазии становились настолько реальными, что она успела пресытится ими. Она не буянила, о нет. Тихо сидела в одной позе на полу у широкого ложа, неподвижно и безучастно. Разглядывала причудливые орнаменты на стенах не видя их.
К ней приставили евнуха. Немой безволосый смертный в одних лишь шароварах, но с ножом на боку. Для чего нужен этот нож, птица так и не разобралась: то ли от врагов отбиваться, то ли чтобы рабыню умертвить, если прикажут. Как зовут этого мужчину дочь небесного царя не знала, да и не интересовалась. Но он не был лишен некоторых достоинств. Как то ненавязчивость, к примеру. Или бесшумность: он передвигался по покоям с грацией кошки, ни разу не уронил ни одной вазы,  и не отвлек новую рабыню от ее дум ни единым звуком. Когда Хумайн прекратила изматывать себя пустой злостью и начала обращать внимание на окружающее, она заметила насколько странен ее охранник. Он совершенно не был красив: имел коровьи глаза странного светлого цвета, желтые брови и светлую кожу. Черты его лица были словно вырублены топором дровосека. Не было привычной плавности линий. Она догадалась, что раба привезли откуда-то издалека, поскольку никогда раньше таких не видела. Но откуда? Этот вопрос занимал ее достаточно долго и под конец она все  же решила спросить его, впервые подав голос с момента своего пребывания во дворце. Тот поднял на нее глаза, в которых на долю секунды промелькнула какая-то застарелая боль, быстро скрывшаяся за непроницаемым равнодушием, и, развернувшись, указал пальцем на северо-восток.
Все это время она видела только этого евнуха. Но и тот был всего лишь тенью человека, слишком давно живущей под плетью. Это было немного странно, потому  что Хумайн слышала, что северные племена предпочитают смерть рабству. Но жизнь не ровна. Вещая птица раньше думала, что и она предпочтет умереть, однако стала рабыней. Желание жить оказалось сильнее страха потерять достоинство.
За прошедшие дни Гамаюн успела возненавидеть весь мир, возненавидеть себя, Зали, купившего ее мужчину, даже покои в которых она жила. Смириться со своей участью, выбрав полное безучастие и, наконец, решить не пускать все на самотек, но для начала узнать хотя бы кто ее купил. Она достаточно часто бывала на земле, чтобы знать, что твориться на землях Персии и достаточно видела в ее будущем, чтобы знать кто первым сложит голову. Сейчас ожерелье отняло ее волшебную суть, но это ведь временно.
Вещая птица погрузилась в вязкое ожидание. И с каждым днем в нем все отчетливей слышался вкус нетерпения. Она приняла правила новой игры и решила получить для себя как можно больше удовольствия. Осталось суметь повернуть все так, чтобы ее свобода оказалась в ее власти.

0

14

Новая рабыня пришлась царевичу Бардии настолько по душе, что он почти постоянно держал ее при себе. И на важных собраниях, и во время веселых пиров новая игрушка должна была находиться рядом с хозяином. Чтобы ничьи глаза не увидели собственности царевича, Бент-Гуляб всегда скрывали за ширмой. Бент-Гуляб - такое имя дал Бардия невольнице. Означало оно - Дочь Розы, потому что царевич считал, что рабыня красива, как роза, и так же колюча. Она ни с кем не разговаривала, не поднимала головы и ее не радовали подарки, которые отправлялись в ее покои каждый день. То это были изумруды с индийских копей, то служанка, искусная в выпечке хлеба, то новый наряд, то драгоценное ожерелье.
Но поведение пленницы не беспокоило Бардию. Бывало, рабыни вели себя и хуже - пытались спрыгнуть с башни или перерезать себе горло. Для того, чтобы уберечь Бент-Гуляб от опрометчивого шага, к ней был приставлен евнух, который отвечал жизнью за сохранность любимой игрушки царевича.
Однажды Бардия надумал прогуляться по берегу Вахи-Барады, поднявшись вверх по течению. Блистательный караван из двадцати верблюдов, которые везли ковры, сундуки с едой и напитками, подушки и одеяла, вышел из Дамаска на рассвете, еще до жары. Сам царевич ехал на белоснежном скакуне, а для Бент-Гуляб вывели осла, покрытого мягкой попоной с подушкой вместо седла.
И хотя лицо женщины скрывало покрывало, Бардия посматривал на нее с удовольствием. Каждое утро он выбрасывал по одному камешку из кошелька. Камешков было ровно сорок, и кошелек уже полегчал наполовину. скорое исполнение желания радовало и заставляло кровь быстрее бежать по жилам.
Бардия гарцевал на коне по берегу реки, красуясь перед невольницей ловкостью, когда заметил старика-рыболова, который отплыл в лодке от берега и собирался забрасывать сети.
- Эй, старик! - закричал Бардия. - Я покупаю у тебя то, что ты сейчас выловишь и плачу за это золотом! Забрасывай сети! - обернувшись с Бент-Гуляб, он сказал со смехом: - Посмотрим, действительно ли ты приносишь удачу!   
Почтительно поклонившись, рыбак забросил сети, ему помогал юноша лет семнадцати, одетый бедно, с непокрытой головой.
Дожидаясь улова, слуги быстро поставили шатер, расстелили ковры и развели костер, чтобы тут же сварить вкусную похлебку из свежей рыбы. Бардия развалился на подушках, покуривая трубку и слушая, как играли на сазах придворные музыканты. С моря дул легкий, как шелк, ветер, и солнечные блики весело плясали на волнах.
наконец, рыбаки вытянули сеть, и даже на берегу расслышали их изумленные голоса. Бардия нетерпеливо приподнялся, глаза его блестели:
- Неужели и вправду, что-то удивительное?!
лодка пристала к берегу, и слуги поспешили поднести к шатру улов - большой сундук, окованный серебром. Резная крышка его была закрыта замком, а сам сундук был весьма тяжел.
- Купец не обманул! - царевич отбросил трубку и приказал немедленно открыть находку. - Заплатите рыбакам золотом, как я и обещал! Наверное, это древний клад. Или богатства, уцелевшие после кораблекрушения. Я загадываю на свою удачу - пусть эта находка определит, что меня ожидает в будущем!
Замок сбили, крышку откинули. Внутри обнаружили сверток из богато вышитой ткани. В такие ткани заворачивали святые реликвии или статуи богов. С величайшим почтением слуги развернули находку.
- Анаит и Манат! - прошептал Бардия трясущимися губами, не в силах оторвать взгляда от содержимого сундука. Внутри лежал женский труп, расчлененный на части. тлен уже коснулся прекрасного некогда тела, и распространился ужасный запах.
Отдых был испорчен, Бардия вернулся во дворец мрачнее тучи. Он тут же вызвал начальника городской стражи и напустился на него с кулаками:
- Собака среди людей! - кричал царевич - ценитель прекрасного. - В моем городе уже убивают людей, рубят их на куски и бросают в море! даю тебе два дня, чтобы узнать, кто совершил это преступление!
Два дня пролетели быстро, и царевича не радовала даже Бент-Гуляб. Он сидел в своих покоях, выпивая одну чашу вина за другой, прогнал музыкантов и не был с женщиной. В назначенный срок ему доложили, что начальник стражи прибыл с донесением.
Слуги быстро поставили ширму перед Бент-Гуляб, а Бардия приготовился слушать. Начальник стражи долго целовал полы халата принца, а потом заговорил, не поднимая глаз:
- Произошло удивительное, мой господин. Я, как ты и приказал, искал убийцу все это время, но безуспешно. Тогда, зная, что ты не потерпишь беспорядка, я приказал повесить всех стражников, отвечавших за расследование убийств. Собралось много людей на площади, и когда на шеи приговоренным уже набросили веревки, вдруг из толпы вышел юноша, красивый и благородный, как месяц, и сказал, что не может вынести, чтобы за его преступление казнили невиновных. Он признался, что убийство - его рук дело. Я велел схватить его, но тут из толпы вышел старик, упал на колени и сказал, что не сможет умереть спокойно, если казнят юношу, потому что это не юноша, а он совершил убийство. Я не знал, что подумать, и приказал схватить и старика. И вот уже несколько часов юноша и старик твердят, что другой не имел отношения к преступлению и берут вину каждый на себя.
Бардия выслушал эти речи, хмурясь и раздувая ноздри.
- Ты - поистине, собака среди людей. Но еще и осел! - сказал он. - Раз они оба берут на себя вину в совершении убийства - казни их обоих. И не докучай своему господину глупыми рассказами! Я ждал от тебя исполнения приказа, а не болтовни.

+1

15

Дни пролетали. Жажда жизни не ослабевала. Евнух стал привычной тенью. В подобной истории Вещая птица решила считать его чем-то между слугой и другом. Ей не было известно как и кому служил этот человек до нее, но ныне им удалось найти общий язык – в молчании. Наблюдая за ним, с удивлением иногда обнаруживала она в его глазах отблески чувств. Это было очень интересно. А еще ей казалось, что он ее жалел. Имени у него почему-то не было, поэтому она так и называла его Северянином. К концу срока ожидания в сорок дней, он уже почти научился улыбаться, когда рабыня в очередной раз использовала подарки царевича не по назначению. Например, колола орехи изумрудами.
А сам царевич, как выяснилось позже именуемый Бардия, был очень доволен, насколько смогла рассудить Гамаюн. Даже придумал ее новое имя, которое позабавило ее не меньше всего происходящего в целом. А из меня вышла очень не обременяющая рабыня, - посмеивалась она про себя, не упуская случая изучить такой далекий для нее мир смертных.
Но, что заставило ее расстроиться и впасть в задумчивость, так это история с сундуком полным серебра. Пусть Бардия любил брать новую рабыню с собой как украшение и развлечение, но такое за недолгий срок заключения с ними случилось впервые. Гамаюн хмурилась, понимая, что проклятое ожерелье не забирает ее дары по праву рождения, как она считала по началу, но просто отсекает их. И сила все еще кружиться вокруг дочери небесного царя, не имея возможности найти отклик в ее сердце и твердую руку, чтобы направило. А значит, когда этот безволшебный кокон в конце концов спадет, то совершенно неизвестно как поведет себя эта сила. Это, конечно, заставляло раздумывать, но очень скоро любимая игрушка царевича, пришла к концу, решив, что сумеет совладать с собственными дарами и они не смогут навредить хозяйке. Однако после, встал более интересный вопрос, который совсем не пугал, даже наоборот: что же может натворить еще ее сила, ища выход через смертных? Почему в этот раз они нашли сундук с кусками человеческого мяса? Не потому ли что тот бедный рыбак был чист сердцем и на его плечи возложили небеса повеление намекнуть о ненужных смертях? А если она окутает злого человека? Сколько проклятий может родиться тогда? Вопросы выпрыгивали один за другим, как подхалимы усыпающие путь царевича Бардии. И снова, было концом решение, что чтобы не случилось, даже в этом смертном теле на нее ни проклятия, ни удача не распространятся. И это было и радостно и печально.

В тот день царевич снова решил держать ее поблизости, чтобы лицезреть красоту своей недавней покупки. И именно это время выбрал один из стражников, чтобы принести своему господину вести об убийце женщины, останки которой выловили в том сундуке. На этот раз ширма, которую выставили перед Вещей птицей молчаливые рабы была прозрачна настолько, что она могла видеть силуэты тех, от кого эта витражная великолепная стена ее ограждала. Рабыня сидела спокойно, лица ее не коснулось удивление, хотя сердечко екнуло в заинтересованности. Эти смерти и проблемы человечков интриговали и бодрили. Что говорил силуэт за ширмой Гамаюн пропустила мимо ушей, пока раздумывала над тем, насколько же смертные кровожадны и чем могла помешать кому-то бедная женщина. Из дум ее вырвал голос явно вышедшего из себя Брадии.
- Раз они оба берут на себя вину в совершении убийства - казни их обоих. И не докучай своему господину глупыми рассказами! Я ждал от тебя исполнения приказа, а не болтовни.
Рабыня удивленно посмотрела на царевича, не сдержав тихий смешок. Настолько было удивительно, что царевич, казавшийся ей прежде разумным настолько наивен, что ему проще умертвить своих же подданных, чем решиться найти истину. Гамаюн сердцем чувствовала, что женщина та убита была не одна. Почему, ответить было бы сложно, но ведь так интересно найти ответ. Похоже хорошо, что он не царь всей Персии, иначе от смертных не осталось бы больше половины. Эта мысль вызвала новый смешок.

0

16

Заслышав смешок, который издала невольница, царевич сначала обрадовался, но потом нахмурился:
- Что это тебя так развеселило, Бент-Гуляб? - строго спросил он, а начальник стражи невольно вытянул шею, чтобы разглядеть, кто скрывается за ширмой. Правда, он тут же присмирел, посчитав, что отрубленная голова - цена непомерно высокая за любопытство.
Царевич Бардия тем временем отбросил пустую чашу, и слуги испуганно попятились. Никому не хотелось сейчас попасться под горячую руку брату царя. Хорошо, что его гнев направлен пока на двух человек - один из них заслужил его своей нерасторопностью, а другая - глупостью.

Отредактировано ГМ (2014-12-13 05:22:52)

0

17

Женщина резким движением, по-птичьи, склонила голову к плечу, внимательно рассматривая того, кто сейчас мог называться ее хозяином. Монетки и металлические пластинки вплетенные в многочисленные косы тихонько звякнули.
Губы рабыни все еще подрагивали, силясь расплыться в улыбке. Ей было жаль этого человека, он был по-своему добр к ней, и она понимала, что выражение ее лица сейчас добрее, чем тому следовало бы быть. Вещая не рассердилась на глупое имя, что он ей придумал. И на его несдержанность тоже. Впрочем, как известно несдержанность для мужчины – хорошая черта.
- Мое имя, Хумайн, царевич, - тихо сказала она, стараясь придать голосу мягкость и нежность, но глядя человеку прямо в глаза, - Так меня нарек Господин и Отец мой. Не унижай Небесного Царя,  называя меня растением, ибо по венам моим течет кровь, а не сок.
Гамаюн нарочито медленно и плавно повернула голову лицом к ширме. За ней, видимые сквозь витраж, замерли несколько теней. Как же они страшатся своего повелителя! Поразительно!
- А развеселило меня глупость и леность твоего стражника. А еще его наглость. Посмел беспокоить своего господина тщетными попытками, когда даже последней рабыне понятно, что ни старик, ни юноша не несут на своем челе печати вины, - тут она тихо рассмеялась, - Смешной какой он у тебя.

0

18

Царевич Бардия и обрадовался, и рассердился одновременно. Обрадовался, потому что впервые услышал голос новой невольницы, и голос ее был так же прекрасен, как и лицо. А рассердился, потому что не терпел, когда ему прекословили.
Однако, сейчас он решил обуздать гнев, чтобы красавица не испугалась и снова не замолчала. А когда она рассмеялась, Бардия почти простил ее за дерзость.
Он сделал знак, чтобы начальника стражи вывели - нечего ему слушать разговор господина с рабыней, и приказал отставить ширму в сторону.
- Пока Небесный Царь не помог освободиться тебе от рабства, я буду называть тебя так, как пожелает мое сердце, - сказал царевич важно. - Но сейчас я хотел бы узнать, почему ты считаешь юношу и старика невиновными, и кто же, по-твоему, настоящий убийца?

0

19

Освободит… Отец… Сердце Вещей птицы пронзило болью. А веселая улыбка дрогнула на лице.
- Мой Господин и Отец никогда не освободит меня, царевич, - она очень старалась, чтобы голос звучал безразлично. Получилось ли?Люди твои или твоего брата привели его прямиком в объятия небытия, несмотря на все блага, которыми он вас осыпал.
Она ненадолго замолчала, заставляя свою душу перестать трепетать от горя и гнева. Заставляя тело быть таким же расслабленным. Не время. Сейчас еще не время. Затем Хумайн плавно повернулась на своем стульчике, оказываясь теперь не боком к своему владельцу, но лицом.
- Когда двое людей выступают так друг за друга, то это очень часто значит – они спасают другого от казни. А что до именно этих подозреваемых, то твой глупец даже не дал себе труд спросить их. Испугался, что не заговорят? – она посмотрела на то место, где раньше находился начальник стражи Бардии, - Возможно. Но что мешало применить пытки?
Она оглянулась по сторонам, не зная чем бы занять руки. День выдавался на редкость скучный, несмотря на это маленькое происшествие. Заметив неподалеку столик с едой, Гамаюн встала и неспешно прошла к нему. Из всех фруктов, что на нем лежали - ей приглянулись персики. И взяв один, она с удовольствием откусила  небольшой кусочек. Превосходный фрукт!

0

20

Царевич, как зачарованный, смотрел, как невольница вкушает  сладкий плод. Потом отвернулся и нахмурился. Довольно долго он молчал, обдумывая слова женщины. Он был далеко не глупец, просто не любил утруждать себя особыми измышлениями - на это ведь слуги есть. Но речи Бент-Гуляб задели его за живое. К тому же, тайна убийства женщины будоражила, а любопытство, как известно, самая страшная пытка.
- Эй, прикажите начальнику стражи привести сюда этих двоих, - велел он, наконец. - Я сам их допрошу! Да ведите отдельно, чтобы не успели сговориться.
Он жестом приказал вернуть на место ширму, скрыв невольницу от посторонних взглядов.
Первым привели старика. Ему уже перевалило за семьдесят зим, и борода его была бела, как снег на горах. Но он клялся всеми богами, что это он убил женщину. Задав несколько вопросов, Бардия убедился, что старик даже не представляет, во что была одета убитая, каков был сундук и ткань в сундуке.
Потом привели юношу. Ему не было и двадцати пяти. Очень красив и смертельно бледен. Лицо осунулось, словно от пережитого потрясения. Держался он безучастно и ответил подробно и точно об одеждах покойной, украшениях, и даже сказал, что на левой ноге у нее был след от давнего ожога.
- Теперь и слепой увидит, что убийца - не старик, а молодой! - Бардия стукнул кулаком по подушке. - Зачем было вводить в заблуждение царских людей?! Убийцу - повесить, а старику дать двадцать пять палок по пяткам, чтобы впредь держал язык за зубами и не лгал, подтверждая слова клятвой!   

0

21

Хумайн с интересом прислушивалась к допросу. Да, все оказалось просто. Ничего удивительного. Но ей не давал покоя один вопрос – зачем? И ответ на него она намеревалась получить.
- Царевич, - все так же тихо молвила Вещая, кладя руку ему на плечо и привлекая к себе внимание. Ей было абсолютно все равно, что другим невольницам или рабам за такое могли и руки отрубить. Она знала, что ее дар будет хранить ее всегда.
Убрав руку, Гамаюн снова подошла к столику и взяла на этот раз два персика. Она очень надеялась, что Бардия следить за ней в этот момент. И вернувшись к своему пуфику, присела на него.
- А не хотелось бы тебе, справедливейший из смертных, узнать зачем юноша убил ту женщину? Вдруг она была неверной невестой или любимой невольницей, нарушевшей волю господина? Тогда он имел на это право. Отведаешь, царевич?
С этими словами она протянула на открытой ладони один из персиков мужчине. Ей никогда раньше не случалось учиться так тонко влиять на людей. И на мужчин в частности. И это было даже интереснее, чем узнать из-за чего произошло убийство.

0

22

Сначала Бардия проникся подозрением: с чего бы это невольница, молчавшая столько времени, стала вдруг такой разговорчивой? Может,виной тому - смазливое лицо убийцы? Он и вправду хорош собой, но не настолько, чтобы забыть страх перед правителем. Однако, нежное прикосновение, сладкие речи,а более того - угощение, протянутое на ладони - сделали свое дело. Царевич медленно, как во сне, принял у невольницы спелый фрукт, и сказал, обращаясь к убийце, но не отводя глаз от Бент-Гуляб:
- Расскажи, за что ты убил эту несчастную! И не смей лгать, иначе смерть твоя не будет легкой!
- Я не смею лгать тебе, повелитель, - ответил юноша, падая на свое лицо в почтительном поклоне. - И теперь не стану скрывать правды. Убийство этой женщины - моя вина и вина моего гнева.да будет тебе известно,что эта женщина была моей женой -  луноликой, с прекрасным телом и смирным нравом. У нас родились двое детей, старшему сыну исполнилось десять лет. Моя жена занемогла и никто из врачей не мог вылечить ее. Она ничего не ела и угасала на глазах. Однажды она сказала, что хочет яблок,а тебе известно, что сейчас яблок нет во всей округе - время плодоношения еще не началось.Я поехал в другой городи там, с великим трудом,достал три яблока. Вернувшись, я отдал яблоки жене. На следующий день,когда я шел по городу,увидел,что один чернокожий раб ест яблоко.Я спросил,где он достал эти фрукты, так как хотел купить еще для своей больной жены. На что раб ответил мне: "Это яблоко подарила мне моя любовница. А ей привез их муж. Она сказала,что больна, и этот рогоносец  ездил в другой город,чтобы добыть яблоки". Я был вне себя от гнева и унижения. Вернувшись домой,я застал жену спящей. Я сел ей на грудь и перерезал горло женщине, которая так опозорила меня. Потом разрубил тело на куски, завернул в ткани и спрятал в сундук, чтобы вечером выбросить в море и скрыть мое преступление. А потом я увидел сына - он плакал,хотя еще не знал, что стало с его матерью. Я спросил сына о причине слез, а он ответил мне, что когда мать спала, он стащил у нее одно яблоко и вышел с ним на улицу, поиграть. Там его увидел чернокожий раб и отобрал яблоко. сын просил вернуть плод,сказал, что мать больна, и отец привез яблоки из другого города, но раб только посмеялся над ним. Я понял,что убил невиновную, и небо стало черным в моих глазах. Я пошел к тестю и все рассказал ему, каялся и просил прощения. Мой тесть - тот самый старик, что хотел взять вину на себя. Он заплакал вместе со мной, но помог ночью вывезти сундук из города и бросить его в море. Сегодня тесть хотел спасти меня, потому что если я умру, некому будет  заботиться о моих детях.
Бардия слушал рассказ,распахнув о удивления глаза. Когда юноша замолчал,царевич хлопнул себя по колену:
- Это самое удивительное преступление, о котором мне приходилось слышать! - потом он повернулся к Бент-Гуляб. - Теперь я вижу,что ты и вправду вещунья. Благодаря тебе,я узнал, кто убийца и узнал, что побудило его совершить преступление. Реши сама судьбу старика и этого юноши. Я отдаю их жизни в твои руки.

0

23

Как прекрасно! Как сладко и увлекательно! Люди очень и очень интересные. А мужчины особенно!
Нет, не сказать, что Птица раньше с ними не имела дела, но тогда это было совсем по-другому. До этого лета в ее жизни, сила всегда была на ее стороне. И ее смертные собеседники, слуги, да все с кем она говорила или виделась – знали это. А сейчас, сейчас правила игры сложнее. И приносят много больше удовольствия, чем она могла бы ждать.
Хумайн слушала виновного с легкой улыбкой. На самом деле, ей было абсолютно все равно кого и за что он лишил жизни. Сейчас, люди не вызывали и капли того сострадания, чем солнечный цикл тому назад. Но история вышла из этого всего настолько занимательное, что под конец она снова рассмеялась от приятности всего происходящего. Это коварство раба и глупость его господина были настолько красивы, насколько черным вышел конец сказки. Да, именно сказки.
Все еще улыбаясь она вслушалась в голос Бардии:
- Это самое удивительное преступление, о котором мне приходилось слышать!  Теперь я вижу,что ты и вправду вещунья. Благодаря тебе,я узнал, кто убийца и узнал, что побудило его совершить преступление. Реши сама судьбу старика и этого юноши. Я отдаю их жизни в твои руки.
Улыбка стала еще шире, когда она услышала такой приговор. Вещая птица прикрыла глаза размышляя. Обдумывая свое решение, она неосознанно потянулась, выпрямляя затекшую спину и давая отдых шее склонила ее к одному плечу, а потом перекатила голову к другом. Но тут же вспомнила, что нельзя настолько выставлять незащищенное горло и резко опустила подбородок. Хитро глядя на своего "хозяина" сквозь тонкие косички, что скользнули чуть вперед по плечом, когда она наклонила голову вперед птица выдерживала трагическую паузу. После чего все же решилась.
- Мудрейший из смертных, осмелюсь предложить тебе отпустить старика с миром, ведь он добровольно готов был отдать жизнь за неродного сына. А сыну повелеть найти того раба, после чего заставить его съесть столько персиков, сколько тот сможет пока его живот не взорвется. И после запретить ему брать жен и вообше прикасаться к женщинам, а также отказаться от всех мирских благ в течении семи лет. Будет ли это справедливо по-твоему?

0

24

Бардия был рад несказанно, хотя старался не выказывать своей радости, как и положено правителю. И день был богат на события - нечасто услышишь такой интересный рассказ, и невольница разговорилась, отбросив, наконец, маску безразличия. Он хлопнул в ладоши и кивнул в знак согласия:
- Да будет так, как ты решила, Бент-Гуляб! Я нахожу приговор справедливым!
С этих пор ни одно судебное разбирательство не проходило без новой невольницы, и всегда она проявляла к расследованию огромный интерес, и никогда не ошибалась в людских сердцах. Приговоры ее были суровы, но справедливы, и она все чаще улыбалась своему хозяину.
Заканчивались сорок дней очищения, и Бардия готовил пышный праздник по случаю первой ночи, которую собирался провести с драгоценной Бент-Гуляб. Повара колдовали над изысканными блюдами, предполагался пир на тысячу человек, пляски и песни до рассвета, и костюмированное представление для всех желающих.
В разгар приготовлений, поздно ночью, приехал царь Камбис. Он не уведомил о своем появлении и был наряжен купцом.
Бардия как раз подсчитывал, какую часть налогов  направить вавилонским магам, чтобы они приехали показать фокусы и чудеса, до которых были большие искусники. Потайная дверь отворилась и вошел Камбис. Глаза его смотрели насмешливо, борода, завитая в локоны на металлический прут, удлинилась на половину ладони.
Когда брат вскочил, испуганный и удивленный, Камбис рассмеялся. Сев на почетное место и подложив под локоть подушку, он в упор взглянул на Бардию.
- Говорят, ты ведешь дела от моего имени, но слушая женщину?
Принц смешался, и этого для царя было достаточно, чтобы убедиться в его виновности.
- Приведи ее, - велел Камбис, сунул в рот мундштук кальяна и прикрыв глаза, показывая, что возражения бессмысленны.
Надо сказать, Бардия не сразу кинулся выполнять приказ царя, что было почти проявлением неповиновения. Принц довольно долго молчал, глядя в пол, потом приказал позвать Бент-Гуляб.

0


Вы здесь » SLAVDOM » Баллады о прошлом » Таков закон в стране, где правит зло - то ты в седле, то на тебе седло


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC